Осенние странности

Был я как-то в осеннем лесу. Решил пообщаться с природой, подпитаться вдохновением, и почувствовать себя кем-то вроде праздно прогуливающегося писателя. Видел же много странного, и опровергающего представления горожанина о природе. И это настолько не вписывалось в рамки разумного, что легко легло на бумагу.

Выяснилось, к примеру, что единственными обитающими в лесу зверушками являются кошки. Встретил целых трех, и явно это были еще не все. Причем две из них функционировали очень странно. Одна пронеслась мимо меня на огромной скорости, едва не затоптав, и скрылась в чаще, даже не взглянув в мою сторону...

Другая была то ли обкуренная, то ли медитировала. А может быть, просто поела не тех грибов. Она сидела в странной позе, абсолютно неподвижно, на залитой солнцем поляне, неотрывно вглядываясь во что-то для меня невидимое в кустах перед собой. Я специально постоял минут десять, но она так ни разу и не пошевелилась.

Но кошки это еще пол беды... Возможно, вы мне не поверите, но по лесу бродят огромные целлофановые пакеты на человеческих ножках... и судя по всему, они даже живые... или содержат внутри себя каких-то живых существ, размером как правило с взрослого человека. Но передвигаются при том как-то очень странно, хаотично, медленно как зомби, и абсолютно бессистемно.

При этом они регулярно ощупывают траву перед собой торчащим из них прутиком, и даже что-то там регулярно находят. Тогда целлофановые пакеты радуются, останавливаются, и что-то делают в траве. По видимому, это некие ритуальные действия, суть коих от меня самым прискорбным образом ускользнула.

Так что, осенний лес - это очень странное место. Хорошенько подумайте об этом, прежде чем туда отправиться. И отправляйтесь.

Хомячок, это звучит гордо

Если бы бог был хомячком, то он никогда бы не послал своего сына на смерть.

До того, как один великий, но до крайности пролетарский, писатель возвестил о гордости, звучащей в слове Человек, это имя было презренным, и обозначало лакея, прислугу, лицо низкого звания и мелкой души. Поднятое из грязи, и умытое слезами литературного гения, звание человеческого существа преобразило мышление и жизнь многих. И поэтому сегодня нам снова нужен великий писатель.

Я хочу, чтобы неведомый гений восстал средь равнодушной толпы, и громко провозгласил высокое имя хомячка. Хомячок, это звучит гордо. Мы не стыдимся себя. Не стыдимся прозвища, данного врагами. Мы пронесем его, и не уроним. Что касается писателя, то я искал его. И наконец, за отсутствием лучшего, нашел его в себе. Ничего не поделаешь, но у меня нет для вас других писателей.

И вот что я вам скажу. Хомячок, это действительно звучит гордо.

Тем, кто не в теме, и попавшим сюда случайно, сообщу предысторию вопроса. Начну с того, что все мы являемся людьми. И все мы разные. При этом среди нас есть те, кому нравится обзывать всех, кто от них отличается, какими-нибудь обидными прозвищами. Так им проще воспринимать мир. И некоторое время назад, они надумали обозвать часть сограждан хомячками. На что последние ничуть не обиделись.

Данное прозвище, по замыслу обидчиков, должно подчеркнуть домашний и миролюбивый характер этой части общества. Хомячки есть те, кто столкнувшись с несправедливостью и ущемлением прав, не идут на штурм кремля, не разбирают мостовую на баррикады, не уходят в партизанские отряды, и не взрывают самолеты. Хомячки, это те, кто спокойно осмысляют происходящее, обходясь без насилия.

Себя же оскорбители по контрасту отождествляют с хищниками. С теми, кто любит проливать кровь. Они представляют себя мускулистыми удавами, свирепыми тиграми, и чудовищными двуглавыми орлами. Хотя, на мой взгляд, они просто козлы. И если присмотреться, то избранные ими символы говорят о них много больше, чем сделанные вслух заявления. Взглянем внимательнее на образы этих зверей.

Пред нами предстают два образных ряда, воплощающих в символической форме два стиля мысли и две системы приоритетов. Мир безжалостных хищников, и мир дружелюбных существ. Первые постоянно стремятся к схватке. Стараются достичь превосходства, богатства и неограниченной власти, для того, что бы получить преимущество над соперниками в борьбе. Все вокруг для них пища или враги.

Вторые представляют мир свободы, непосредственности и игры. Там живут милые, дружелюбные, плюшевые и склонные к веселым играм существа. Им не нужны грозные клыки и когти, разве что совсем чуть-чуть. Они никогда не ранят ими друг дружку. Хотя и любят резвиться и дурачиться. А еще они любят проводить время с пользой. Учиться, исследовать мир, и постоянно создавать что-нибудь новое.

Сегодня мир хищников умирает. Многие принимают это за конец времен и предвестие вселенской катастрофы. Но это не так. Просто старое зло, тысячи лет правящее планетой, оставляет ее. И на смену эпохам агрессии, рабства и борьбы за ресурсы, приходит эра свободы. Настало время счастливой игры, познания себя, сотрудничества и развития. И это будет наш мир. Мир торжествующих хомячков.

И еще несколько мыслей.

Если бы народ нашей страны превратился из вечно неудовлетворенных хищников в миролюбивых и рассудительных хомячков, он перестал бы воровать и пить. Он познал бы сущность бытия и достиг далеких звезд. Предварительно благоустроив свой дом. Это была бы прекрасная страна, текущая молоком и медом. Граждане прекратили бы убивать и мучить друг друга, и начали бы получать удовольствие от жизни.

Если бы президентом страны был хомячок, он бы не стал отправлять молодых парней на войну. Да и сам бы не пошел. Он бы как следует подумал, почесал плюшевый лоб, и нашел способ разрешить мировые конфликты за чашкой кофе. Если бы хомячками были депутаты и судьи, то законы стали бы не только разумны, но и отличались прекрасным слогом. И главное, их было бы приятно исполнять.

Если бы бог был хомячком, то никогда бы не послал своего сына на смерть. Он никогда бы не стал требовать от созданных по своему образу и подобию существ жертв. Он не допустил бы насилия, страданий и бед. Он бы триста раз подумал, и целую вечность обсуждал бы проект сотворения мира с друзьями в социальных сетях. И создал бы идеальный мир. Но бог этого мира был крокодилом.

Это значит, что сегодня нам нужны не только новые люди и новая власть. Прежде всего, нам нужен новый бог. И стать им должен хомячок.

Повелитель птиц

Сказание о летающем государе, состоящее из романтической преамбулы, психодиагностической фабулы, и спорного финала.

…

Если ваш национальный лидер притворяется птицей, то самое время задуматься, не держат ли вас за бройлерных куриц. Предаваться же этим не патриотическим мыслям сподручнее от родных осин как можно дальше. Поскольку участь застигнутой за раздумьями о судьбах отечества курицы будет незавидна.

Я убеждал себя, что дурно смеяться над впавшим в безумие лицом преклонного возраста. Когда смех было трудно сдержать, я вспоминал, что та же участь могла постигнуть любого. Если позыв становился невыносим, я перечитывал книги из жизни политкаторжан. Это помогало оставаться патриотом.

Однако, на днях я решил рискнуть. Предварительно самым настойчивым образом исследовав себя на наличие перьев, и не найдя их, я положился на авось, и пустился в размышления. Ощущение не скованной цензурой мысли, давно позабытое на одной шестой части суши, оказалось пугающим и приятным.

И вот что я понял…

Во-первых, очевидно, что народ, позволяющий обращаться с собой как с выводком птиц, другого отношения и не заслуживает. Причем он сам это в глубине души осознает, чем и объясняется компенсирующая чувство неполноценности мания величия, бред богоизбранности и высокая латентная агрессия.

Но еще больше осознает это правящая элита, в том черпающая уверенность в безнаказанности. Однако, последняя омрачается сомнением и чувством обреченности, идущим из исторической памяти о судьбах элит предыдущих эпох. От сочетания этих чувств, происходит поведение, подобное суете крыс.

Пика остроты достигает оно на вершине пищевой цепочки. Обладатель высшей власти вынужден не только ненавидеть и презирать народ, но и испытывать те же чувства к собственной персоне. Это вызывает неудержимую потребность в неадекватных поступках, способных на время снять напряжение.

Неадекватные реальности и собственному возрасту подвиги, сразу после их совершения начинают тяготить героя, вызывая неотступное чувство вины. Этим вполне объясняется краткость компаний по их публичному освещению, начинаемых со всенародной шумихи, но вскоре сворачиваемых без следа.

Характер и направление вышеназванных подвигов тем временем дает нам ключ к сокровенной тайне нашего героя. Первое, что бросается в глаза, это неотступное стремление оторваться от земли. Покинуть докучливую и пугающую реальность, возносясь в небеса, или скрывшись в глубинах морских вод.

Это выдает глубокую и неотступную неудовлетворенность жизнью, соединяемую с невозможностью и страхом оставить ее. Герой в одиночестве мечется меж мечтой о самоубийстве, мыслями об отставке, и внезапными приступами жестокости. Все это, как и в случае самого народа, компенсирует мания величия.

Не вызывает сомнения, что среди причин подобного состояния не последнюю роль должны играть и сексуальные факторы. Навязчиво демонстрируемая маскулиность героя, склонность к публичному обнажению, в сочетании с анально-генитальным юмором, заставляют предположить скрытую гомосексуальность.

Логично предположить, что гомосексуальность героя не могла быть реализована им в годы службы в тайной полиции, и в период последующего карьерного роста. Длительное подавление кипящего внутри запретного чувства привело к жесткости характера и садомазохистским фантазиям, впоследствии воплощенных.

В связи с невозможностью очного обследования, не следует уверенно утверждать, что наш герой реализовал свои чувства с тем, кого далее поднял на вершины власти, как то делали античные герои. Однако, наблюдение за манерами и речью последнего заставляет предполагать это с высокой достоверностью.

Разумеется, по меркам толерантного времени, это никак не может стать причиной осуждения. Беда в том, что тщательно скрываемая склонность национальных вождей все сильнее отражается на их манере управлять страной. И за их запретные развлечения нам приходится платить из своего кармана.

Однако, ничего не поделаешь.

Непрерывно напоминая себе, кто я и где нахожусь, и чем может обернуться у нас любое неверное слово, я долго молчал. Я не шелохнул бровью, когда всенародно любимый вождь учил журавлей летать. Я не позволил себе улыбки, когда солнце нации облачил себя в маскарадный костюм, и полетел.

И лишь один вопрос стучал в мое сердце, и не находил ответа. Доколе придурки, возомнившие себя национальными лидерами, будут притворяться птицами, и гадить нам на головы? И сколько лет пройдет, прежде чем родятся люди, готовые это прекратить?

И доживу ли я до этого часа…

…

Иллюзии национальной идентичности

Люди живут не в том мире, который есть, а в том, который они себе представляют. Предположения о реальности, существующие в нашем уме, создают рамку возможного, и определяют ход нашей жизни. Они задают направление поиска глазам, и вовремя затворяют нам уши. Ни один звук, ни одно впечатление или мысль, грозящая разрушить нашу замкнутую картину мира, никогда не потревожит нас.

Обычно, неотъемлемой частью этого мира является структура и границы. Нам мнится, будто слова это вещи, и если мы называем нечто разными именами, то и дело мы имеем с различными вещами. Когда мы используем одно имя для называния разных вещей, то думаем, что и сама описываемая нами вещь одна. И даже если вещи различны, то общее имя заставляет искать кажущуюся общность.

Частным случаем этого распространенного самообмана стала национальная идентичность. Назвав одного человека немцем, а другого татарином, мы уверяем себя, что перед нами люди, по натуре своей друг от друга бесконечно далекие. Даже если глаза наши настойчиво твердят об обратном, мы им не поверим. Назвав же обоих русскими, мы вдруг легко обнаруживаем следы родства и общности характера.

Использовав общее родовое имя, мы полагаем, что имеем с его носителями нечто общее. При этом общность эта хоть и не отменяет различий меж нами, но делает их не важными и вторичными. Не кровь и земля, но имя и воображение соединяют нас в народы. Имя мы унаследовали от предков. Хотя, при тщательном расследовании, оно может оказаться краденым. Воображение же присуще нам от века.

Однако, что бы запустить свою фантазию на полную мощь, нам предстоит найти для нее основание и материал. В древности эту роль выполняли легенды о подвигах предков, и мифы об основателях рода. Патриархи превращались в богов, а героические отцы обретали роль демонов и духов-хранителей рода. Члены племени брали себе их имя, вместе с ним присваивая качества, им присущие.

Точно так же ведет себя современный патриот, околдовывая себя историями о героических победах и свершениях предков. Не имея за собой ни высоких личностных качеств, ни героических дел, он символически отождествляется с силою и доблестью тех, с кем связан родовым именем. Иногда это дает силы. Но чаще служит причиной ничем не оправданной национальной гордыни, и неприязни к соседям.

С переходом от устной традиции к письменности и книгопечатанию, роль мифологических предков, богов и героев перешла к героям литературным. Это они сегодня - наши легендарные предки, наши духи-хранители рода, и символы национальной идентичности. Мы представляем народный характер по образам, созданным воображением писателей минувшего, присваивая их вымышленные черты самим себе.

Народы, не имеющие литературы, нам известной, выпадают из нашей картины мира. Мы понятия не имеем о национальном характере перса или конголезца, поскольку их не с кем отождествить. Нация, не представленная в тексте, для нас не существует. Точно так же и наш образ воспринимают через героев, созданных писателями прошлого. Хотя никто здесь и не имеет с ними практически ничего общего.

Мы ищем в испанцах черты Кармен. Во французе находим наследника мушкетеров. В итальянце – пылкого Ромео. А себя представляем носителем черт Раскольникова и Каратаева. Мы добрые, великодушные, но мятущиеся сердцем и готовые на внезапную дикость. Мы благородные и простые. Мы способны на настоящую любовь, и склонны к самопожертвованию. И еще, мы несем в себе бога…

Но это фикция. Благородным, добрым, великодушным, способным на настоящую любовь, и слегка безрассудным, полагает себя и араб, и калмык, и житель Полинезии. Не найти народа, считающего себя племенем злобных уродов. Всякая нация приписывает себе лучшие человеческие черты. И старается отрицать худшие, проецируя их на соседей. Так людям проще сбиваться в стаи и ненавидеть врагов.

Люди живут не в том мире, который есть, а в том, который они себе представляют. Предположения о реальности, существующие в их умах, определяют их чувство национальной идентичности. Оно задает ход мысли, и затворяет им уши, поэтому сомнение не закрадывается в сознание. И если, несмотря ни на что, сомнение все-таки проникло сейчас в ваши мысли, то у вас есть причина гордиться собой.

С кем бы вы там себя ни отождествляли.

Удрученные осенью

Говорят, что существует осеннее настроение. И будто оно не просто посещает нас, стоит оторвать листок календаря, но и к тому же грустное. Неизбежную же смерть лета мы в силу некой иллюзии принимаем за собственную. И тогда у нас нет иного выбора, кроме как оплакивать себя, тоскуя по тому, к чему сами не причастны.

Не ясно лишь, отчего людям северных широт ассоциировать себя с летом. Что вполне уместно для обитателей тропиков, в краях, страдающих перманентной зимой, как-то не контекстуально. Хотя возможно, лето это лучший символ жизни, так же как весна – символ рождения. Осень же напоминает нам о старости.

Если это так, и осеннее настроение существует, ему следует быть противоречивым. Старость несет не только увядание, но и свободу. Это жизнь, освобожденная от всепоглощающей гонки за успехом и борьбы за власть. Время, которое мы посвящаем себе. Свобода от гражданского долга и личной ответственности.

Это значит, что осенью нас должно непрерывно бросать то в жар, то в холод, мотая меж грустью по ушедшему лету, и эйфорическим чувством свободы. В первом случае, мы будем легко пробегать по цепочке ассоциаций от увядшей листвы к растраченной понапрасну жизни. Во втором же станем летать с перелетными птицами.

Кроме того, должно быть три осенних настроения. Потому что осень, в отличие от лета и зимы, суть время не единое и не похожее на себя, но разделенное на три совершенно разных осени. И каждая и них, хоть занимает лишь месяц, заслуживает отдельного названия. И собственного осеннего настроения.

Есть ранняя осень, чуть отстранившаяся от лета, но уже несущая в себя яд грядущего. Это как тоска перед разлукой, в которую не хочется верить. За ней идет прощальный пир красок и буйство чувств. Торжество агонизирующей жизни, решившей оттянуться напоследок. И наконец, дни траура, когда все лучшее позади.

Что до меня, то я ничего не знаю об осеннем настроении. Я обожаю осень. Это мое любимое время, если не считать лета, весны, и той части зимы, которую зовут настоящей. Я люблю, когда каждый день непохож на другой. И когда я вижу осень, то знаю, как будет выглядеть рай, если я когда-нибудь решусь его создать.

Но пока мне хорошо здесь. И осень тут не причем. Хотя, меня удивляют люди, не замечающие ее. Словно этот мир создан не для них. Будто кто-то пообещал им, что ради грядущего счастья надо пожертвовать всем, и запереть себя в бетонных офисах. Но иногда, они просыпаются. И это пожалуй самое поразительное.

Овладеть осенью

Каждый год я беззастенчиво злоупотребляю осенью. Набросившись без спроса, топчу городскими кроссовками ее по горло раскисшие тропы, кожей впитываю цвет листвы, и дерзко вдыхаю ее по-летнему бескрайнее небо.

Она терпит торопливое касание рук, и не берет с меня платы. Хотя, при своей красоте вполне могла бы пойти на поводу современных нравов. Но она не такая. Да и я другой. Я такой же, как осень. Только ярче и бесконечно взрослей.

Я не пишу с нее картин. Не сохраню в памяти ни один из ее прекрасных и изменчивых ликов. Не возьму с собой красное марево прерванной на цвету торжествующей жизни. Я забуду ее. Она пройдет, не обронив ничего.

Годы спустя я поступлю так же. И не подарю новой весне ни одного своего портрета. Она придет и напишет другие, не нуждаясь в гниющей под снегом радуге. Но сначала между нами ляжет зима. И ей будет тепло с нами.

…

Дурной пример заразителен. Овладеть осенью хотят все. Встав пораньше, проникают в ее лоно своими бескрайними корзинами, в ослеплении полагая, будто все что она может дать, это пригоршня разноцветных грибов.

Другие расчетливее. Они попирают ее рычащими колесами чудовищных машин. Острыми лапами рвут ее гибкие травы. Чтобы потом, в тиши темного подвала, превращать их в хлеб. Я даже ел его пару раз. Это вкусно.

Третьи хищные, изливают в пролетающих птиц накопившийся в сердце свинец. Смерть неотвратимо и гулко бьет виновных во владении крыльями. И всякий раз, заслышав залп, я пытаюсь укрыть свои перья в карманах.

Иные, неспособные к делу, рвут осень прожорливым мозгом. Впитывая зыбкий дух лугов и запахи трав, словно гигантские пчелы кружат над полями безграничного света. И к вечеру отяжелев, опадают на листья стихами.

…

Вкусить осени ищут многие. Она укрывает листопадом игры детей, еще помнящих лето. Распаляет грандиозные планы отцов. И утешает старух, превращая ставшую ненужной мудрость в сочные стеклянные банки.

Но есть охотники злее, и колдуны могущественней. Их слова вызывают из листвы погребенные тени героев. Тех, кто убивал и погиб среди красок. На этих полях, за эпохи до нас. И тогда они восстают, и идут нам по душам.

На пылающие светом холмы пала тень притаившейся державы. Распятое меж тремя океанами тело страны требует героев. Оно распространяет память как болезнь. И родина как всегда готова есть своих сыновей.

Почва помнит, и не даст обмануть. Ни одна страна не заслуживает, чтобы за нее умирали. Среди красной травы не бывает границ. Осень освобождает и окунает в жизнь. Просто вдохните ее. И больше не выдыхайте. И останетесь живы.

…

Отравиться осенью

Осенью непременно надо отравиться. Вдохнуть полной грудью ее голубые облака и красные травы, закутаться листвой, и умыться падающим с неба дождем. Или укрыться внезапно накренившимся после бури прогнившим деревом.

Мне надо вобрать ее радужный яд. Но не ради стука в дверь пустоты. Она не отворит, и не примет. И дело не в причудливых и напрасных поисках жалости. Что толку в принимаемой за нее любви, когда все, жившее зеленым, окрасилось в кровь.

Напиться осенью, как пьют у колодца кони, безжалостно и дико, словно в первый раз. И замереть под ее бесконечным и чудовищно выпуклым небом. Скоро оно почернеет и просядет, изливая на головы накопившуюся за лето зависть.

Стоит отправиться в лес, и на несколько часов там зазеваться. Пройтись его мокрой тропинкой, и наполниться осеню. Пропитать кожу ее умирающим ароматом. Стать на пару часов позабывшим себя кружащимся листом. И вернуться.

…

Прошлой осенью в городе стало модным отравиться фруктами. Практически все, с кем я был знаком, посвятили несколько дней этой нехитрой затее. Травились арбузами и дыней, мучились персиками и виноградом. И ни один не умер.

Впрочем, и удовольствия не получил никто, за вычетом меня самого, слегшего после обманчивой виноградной грозди. Да и радость та была интеллектуального плана, происходящего от любви к самочуствию в нетривиальных ситуациях.

Пищевое отравление сходно с метафорическим, но бесконечно превосходит последнее в подлости. Сознание на время теряет право называться собой, превращаясь в причудливого спутника внезапно катастрофически изменившегося бытия.

О теле же не буду и вспоминать, поскольку клиническая картина происходящего хорошо известна многим. Однако, наблюдать самого себя оказалось для меня делом безумно интересным, так что спустя год я решился повторить опыт.

…

Поэтому вчера я отравился пиццей, и провел несколько до крайности интересных часов, наблюдая за стремительной чередой ощущений. Не то что бы я сделал это сознательно, рассчитав свой преступный замысел. Просто так вышло.

По крайне символическому стечению обстоятельств, приключения мои каждый раз выпадали на международный день психического здоровья, в чем человек суеверный узнал бы перст судьбы. Однако, для меня ее намек прошел незамеченным.

Вместе с тем я понял, и ныне настаиваю, что всяк, претендующий на роль знатока и исследователя человеческих душ, непременно должен быть отравлен хоть раз. И ему следует оставаться в сознании на протяжении всего опыта.

Тогда ты имеешь возможность понять, как наше гордое «я» неотделимо от тела. Как случайный сбой в обмене веществ меняет ход кажущихся неприкосновенными мыслей и чувств. Как становишься другим. И на рассвете в тебя входит осень.

…